ВОРОН

Эдгар Аллан По (1845)
переводчик неизвестен (1885)

     Раз, когда я в глухую полночь,  бледный  и  утомленный,  размышлял  над
грудой драгоценных, хотя уже позабытых ученых фолиантов, когда я  в  полусне
ломал над ними себе голову, вдруг послышался легкий стук, как  будто  кто-то
тихонько стукнул  в  дверь  моей  комнаты.  "Это  какой-нибудь  прохожий,  -
пробормотал я про себя, - стучит ко мне в  комнату,  -  прохожий,  и  больше
ничего". Ах, я  отлично  помню.  На  дворе  стоял  тогда  студеный  декабрь.
Догоравший в камине уголь обливал пол  светом,  в  котором  видна  была  его
агония. Я страстно ожидал наступления утра; напрасно  силился  я  утопить  в
своих книгах печаль по моей безвозвратно погибшей Леноре, по  драгоценной  и
лучезарной Леноре, имя которой известно ангелам и которую здесь  не  назовут
больше никогда.
     И шорох  шелковых  пурпуровых  завес,  полный  печали  и  грез,  сильно
тревожил  меня,  наполнял  душу  мою  чудовищными,  неведомыми  мне   доселе
страхами, так что в конце концов, чтобы замедлить биение  своего  сердца,  я
встал и принялся повторять себе: "Это какой-нибудь прохожий,  который  хочет
войти ко мне; это какой-нибудь  запоздалый  прохожий  стучит  в  дверь  моей
комнаты; это он, и больше ничего".
     Моя душа тогда почувствовала себя бодрее, и я, ни минуты не  колеблясь,
сказал: "Кто бы там ни был, умоляю  вас,  простите  меня  ради  Бога;  дело,
видите, в том, что я вздремнул немножко, а вы так тихо постучались, так тихо
подошли к двери моей комнаты, что я едва-едва  вас  расслышал".  И  тогда  я
раскрыл дверь настежь, - был мрак и больше ничего.
     Всматриваясь в этот мрак, я  долгое  время  стоял,  изумленный,  полный
страха и сомнения, грезя такими грезами, какими не дерзал ни один  смертный,
но молчанье  не  было  прервано  и  тишина  не  была  нарушена  ничем.  Было
прошептано одно только слово "Ленора", и это слово произнес я. Эхо повторило
его, повторило, и больше ничего.
     Вернувшись к себе в комнату, я чувствовал, что душа моя  горела  как  в
огне, и я снова услышал стук, - стук сильнее прежнего. "Наверное,  -  сказал
я, - что-нибудь кроется за ставнями моего окна; посмотрю-ка, в чем там дело,
разузнаю секрет и дам передохнуть немножко своему сердцу.  Это  -  ветер,  и
больше ничего".
     Тогда я толкнул ставни,  и  в  окно,  громко  хлопая  крыльями,  влетел
величественный ворон, птица священных  дней  древности.  Он  не  выказал  ни
малейшего уважения; он не остановился, не запнулся ни на минуту, но с  миною
лорда и леди взгромоздился над дверью моей комнаты,  взгромоздился  на  бюст
Паллады над дверью моей комнаты, - взгромоздился, уселся и... больше ничего.
     Тогда эта черная, как эбен, птица важностью своей поступи и  строгостью
своей физиономии вызвала в моем печальном воображении улыбку,  и  я  сказал:
"Хотя твоя голова и без шлема, и без щита, но ты все-таки не трусь, угрюмый,
старый ворон, путник с берегов ночи. Поведай,  как  зовут  тебя  на  берегах
плутоновой ночи". Ворон каркнул: "Больше никогда!"
     Я был крайне изумлен, что это неуклюжее  пернатое  созданье  так  легко
разумело человеческое слово, хотя ответ его и не имел  для  меня  особенного
смысла и ничуть не облегчил моей скорби; но, ведь, надо же сознаться, что ни
одному смертному не было дано видеть птицу над дверью своей  комнаты,  птицу
или зверя над дверью своей комнаты на высеченном бюсте, которым было бы  имя
_Больше никогда_!
     Но ворон, взгромоздившись на спокойный бюст, произнес только  одно  это
слово, как будто в одно это слово он излил всю свою  душу.  Он  не  произнес
ничего более, он не пошевельнулся ни единым пером; я сказал тогда себе тихо:
"Друзья мои уже далеко улетели от меня; наступит утро, и этот так же покинет
меня, как мои прежние,  уже  исчезнувшие,  надежды".  Тогда  птица  сказала:
"_Больше никогда_!"
     Весь задрожал я, услыхав такой ответ, и сказал: "Без  сомнения,  слова,
произносимые птицею, были ее единственным знанием, которому она научилась  у
своего несчастного хозяина, которого неумолимое горе  мучило  без  отдыха  и
срока, пока его песни не стали заканчиваться одним и тем же  припевом,  пока
безвозвратно погибшие надежды не приняли меланхолического припева: "Никогда,
никогда больше!"
     Но ворон снова вызвал в моей душе улыбку, и  я  подкатил  кресло  прямо
против птицы, напротив бюста и двери; затем, углубившись в бархатные подушки
кресла, я принялся думать  на  все  лады,  старался  разгадать,  что  хотела
сказать эта вещая птица древних дней,  что  хотела  сказать  эта  печальная,
неуклюжая,  злополучная,  худая  и  вещая  птица,  каркая   свое:   "_Больше
никогда_!" Я оставался в таком положении, теряясь в мечтах и догадках, и, не
обращаясь ни с единым словом к птице, огненные глаза  которой  сжигали  меня
теперь до глубины сердца, я  все  силился  разгадать  тайну,  а  голова  моя
привольно покоилась на бархатной подушке, которую ласкал свет  лампы,  -  на
том фиолетовом бархате, ласкаемом светом лампы,  куда  она  уже  не  склонит
своей головки больше никогда!
     Тогда мне показалось, что воздух начал мало-помалу наполняться  клубами
дыма, выходившего из кадила, которое  раскачивали  серафимы,  стопы  которых
скользили по коврам комнаты. "Несчастный! - вскричал я себе. - Бог твой чрез
своих ангелов дает тебе забвение, он посылает тебе бальзам  забвения,  чтобы
ты не вспоминал более о своей Леноре!  Пей,  пей  этот  целебный  бальзам  и
забудь погибшую безвозвратно Ленору!" Ворон каркнул: "Больше никогда!"
     "Пророк! - сказал я, - злосчастная тварь, птица или дьявол, но все-таки
пророк! Будь ты послан самим искусителем, будь ты выкинут, извергнут  бурею,
но ты - неустрашим: есть ли здесь, на этой пустынной, полной грез  земле,  в
этой обители скорбей, есть ли здесь, - поведай мне всю правду, умоляю  тебя,
- есть ли здесь бальзам забвенья? Скажи, не скрой, умоляю!"  Ворон  каркнул:
"Больше никогда!"
     "Пророк! - сказал я, - злосчастная тварь, птица или дьявол, но все-таки
пророк! Во имя этих небес, распростертых над нами,  во  имя  того  божества,
которому мы оба поклоняемся, поведай этой горестной душе, дано ли будет ей в
далеком Эдеме обнять ту святую, которую  ангелы  зовут  Ленорой,  прижать  к
груди мою милую, лучезарную Ленору!" Ворон каркнул: "Больше никогда!"
     "Да будут же эти слова сигналом к нашей разлуке, птица  или  дьявол!  -
вскричал я, приподнявшись с кресла. - Иди снова на бурю,  вернись  к  берегу
плутоновой ночи, не оставляй здесь ни единого черного перышка, которое могло
бы напомнить о лжи, вышедшей из твоей души! Оставь мой приют неоскверненным!
Покинь этот бюст над дверью моей комнаты. Вырви свой клюв из моего сердца  и
унеси свой призрачный образ подальше от моей двери!" Ворон каркнул:  "Больше
никогда!"
     И ворон, неподвижный, все еще сидит на бледном бюсте Паллады,  как  раз
над дверью моей комнаты,  и  глаза  его  смотрят,  словно  глаза  мечтающего
дьявола; и свет лампы, падающий на него, бросает на пол его тень; и душа моя
из круга этой тени, колеблющейся по полу, не выйдет больше никогда!

-- КОНЕЦ --


Back

© The ILP Project 1998-2010
Сайт управляется системой uCoz